Неточные совпадения
Подъезжая к крыльцу,
заметил он выглянувшие из окна почти в одно время два лица: женское, в чепце, узкое, длинное, как огурец, и мужское, круглое, широкое, как молдаванские тыквы, называемые горлянками, из которых делают на Руси балалайки, двухструнные легкие балалайки, красу и потеху ухватливого двадцатилетнего
парня, мигача и щеголя, и подмигивающего и посвистывающего на белогрудых и белошейных девиц, собравшихся послушать его тихоструйного треньканья.
— Ишь нахлестался! —
заметил подле него один
парень.
На заре Федя разбудил меня. Этот веселый, бойкий
парень очень мне нравился; да и, сколько я мог
заметить, у старого Хоря он тоже был любимцем. Они оба весьма любезно друг над другом подтрунивали. Старик вышел ко мне навстречу. Оттого ли, что я провел ночь под его кровом, по другой ли какой причине, только Хорь гораздо ласковее вчерашнего обошелся со мной.
Среднего роста, очень стройный, Диомидов был одет в черную блузу, подпоясан широким ремнем; на ногах какие-то беззвучные, хорошо вычищенные сапоги. Клим
заметил, что раза два-три этот
парень, взглянув на него, каждый раз прикусывал губу, точно не решаясь спросить о чем-то.
— Непременно, — сказал Нехлюдов и,
заметив недовольство на лице Крыльцова, отошел к своей повозке, влез на свой провиснувший переплет и, держась за края телеги, встряхивавшей его по колчам ненакатанной дороги, стал обгонять растянувшуюся на версту партию серых халатов и полушубков кандальных и
парных в наручнях.
— Виктор отличный
парень, только уж как попало ему в голову — и понес всякую чепуху, — говорил Веревкин, делая вид, что не
замечает смущения Привалова.
Какой-то белобрысый
парень «пал» на телегу и быстро погнался за бродягой, который уже был далеко. На ходу бродяга оглядывался и,
заметив погоню, прибавил ходу.
В то время не один по одному, как водится, а гурьбой ввалило в избу с дюжину молодых
парней. Маленько запоздали они — были на гулянке. В пустобояровском кабаке маленько загуляли, а угощал Илюшка, угождавший Лизавете так, что никто другой и подходить к ней не
смел.
Выступил из толпы молодой широкоплечий
парень, волосом черен, нравом бранчлив и задорен. Всем взял: ростом, дородством, шелко́выми кудрями, взял бы и очами соколиными, да они у Пимена завсегда подбиты бывали. Подошел он к Чапурину, шапку снял и глядит бирюком — коли,
мол, что не так, так у меня наготове кулак.
Говорила ему после того Аксинья Захаровна: «Хоть,
мол, Алексей человек и хороший, кроткий и тихий, да ладно ли, говорит, будет молодому
парню быть у нас в приближенье?
За два дня до Казанской Самоквасов поскакал во весь опор в Язвицы к ямщикам. День был воскресный, в праздничных красных рубахах ямщики играли в городки середь улицы. Подошел Петр Степаныч, поглядел на них и,
заметив молодого
парня, что казался всех удалей, заговорил с ним...
К хороводу подойдет,
парни прочь идут, а девкам без них скучно, и ругают они писаря ругательски, но сторожась, втихомолку: «Принес-де леший Карпушку-захребетника!» Прозвище горького детства осталось за ним; при нем никто бы не
посмел того слова вымолвить, но заглазно все величали его мирским захребетником да овражным найденышем.
Видно, это только баловство одно было — дай,
мол, потешусь над
парнем, пущай забирает себе невесть чего в голову.
Но,
заметя в Алексее новичка, одни несли ему всякий вздор, какой только лез в их похмельную голову, другие звали в кабак, поздравить с приездом, третьи ни с того ни с сего до упаду хохотали над неловким деревенским
парнем, угощая его доморощенными шутками, не всегда безобидными, которыми под веселый час да на людях любит русский человек угостить новичка.
— Из окольных, — ответила Манефа. — Нанимал в токари, да ровно он обошел его: недели, говорю, не жил — в приказчики.
Парень умный, смиренный и грамотник, да все-таки разве можно человека узнать, когда у него губы еще не обросли? Двадцать лет с чем-нибудь… Надо бы, надо бы постарше… Да что с нашим Патапом Максимычем поделаешь, сами знаете, каков. Нравный человек — чего захочет, вынь да положь, никто перечить не
смей. Вот хоть бы насчет этого Алексея…
И такая была у ней повадка важная, взгляд да речи такие величавые, что ни один
парень к ней подступиться не
смел.
— Не
смеют!.. — решительно сказал Патап Максимыч. — Да и
парень не такой, чтобы вздумал нехорошее дело… Не из таких, что, где пьют да едят, тут и пакостят… Бояться нечего.
Аксинье Захаровне братец хоть бы единое слово наперед сказал: беру,
мол,
парня в дом, — нет, сударыня.
— Скоренько же выбежал, —
заметил молодой
парень. — Мы из Самары отваливали, он только что грузиться зачинал.
— Сначала речь про кельи поведи, не
заметил бы, что мысли меняешь. Не то твоим словам веры не будет, — говорила Фленушка. — Скажи: если,
мол, ты меня в обитель не пустишь, я,
мол, себя не пожалею: либо руки на себя наложу, либо какого ни на есть
парня возьму в полюбовники да «уходом» за него и уйду… Увидишь, какой тихонький после твоих речей будет… Только ты скрепи себя, что б он ни делал. Неровно и ударит: не робей,
смело говори да строго, свысока.
— Да, вот оно что значит праведна-то молитва! —
заметил тот
парень, что про Перфила Григорьича рассказывал. — Огненными столбами в небо-то ходит!.. Вот тут и поди!..
— Эка человек-от пропадает, —
заметил Иван Григорьич. — А ведь добрый, и
парень бы хоть куда… Винище это проклятое.
Иной
парень хоть на руготню и голова — огонь не вздует, замка не отопрет, не выругавшись, а в лесу не
смеет много растабарывать, а рукам волю давать и не подумает…
Барский строй жизни с военным оттенком
замечал я всего больше в мельканье
парных саней с пристяжками, в касках и киверах тогдашних гусар и улан.
Лука. И я скажу — иди за него, девонька, иди! Он —
парень ничего, хороший! Ты только почаще напоминай ему, что он хороший
парень, чтобы он, значит, не забывал про это! Он тебе — поверит… Ты только поговаривай ему: «Вася,
мол, ты — хороший человек… не забывай!» Ты подумай, милая, куда тебе идти окроме-то? Сестра у тебя — зверь злой… про мужа про ее — и сказать нечего: хуже всяких слов старик… И вся эта здешняя жизнь… Куда тебе идти? А
парень — крепкий…
Лука. Затем, значит, что — жарко мне стало… на твое сиротское счастье… И — опять же — смекнул я, как бы,
мол, парень-то не ошибся… не придушил бы старичка-то…
— А на нем пушки-то еще все, —
заметит беловолосый
парень, проходя мимо корабля и разглядывая его.
— Ишь рыбы-то привалило, братцы, руки обломило — не вытянешь, —
заметил один из рыбаков, молодой
парень атлетического сложения, с ярко-красными волосами, выбившимися из-под картуза со сломанным козырьком, надетого на затылок, и такого же цвета всклокоченною бородою — на селе его звали Кузьма Огневой.
— Это хохлы баб распустили и
парней также, а наши тулянки не
посмеют. Дурни вы, хохлы, вот что, коли такую волю бабам даете!..
Не по нраву ей, что ли, это пришлось или так уж всем естеством баба пагубная была — только стала она меня оберегаться. На улице ли встретит — в избу хоронится, в поле завидит — назад в деревню бежит. Стал я примечать, что и
парни меня будто на смех подымают; идешь это по деревне, а сзади тебя то и дело смех да шушуканье."Слышь,
мол, Гаранька, ночесь Парашка от тоски по тебе задавиться хотела!"Ну и я все терпел; терпел не от робости, а по той причине, что развлекаться мне пустым делом не хотелось.
Мать
заметила, что
парни, все трое, слушали с ненасытным вниманием голодных душ и каждый раз, когда говорил Рыбин, они смотрели ему в лицо подстерегающими глазами. Речь Савелия вызывала на лицах у них странные, острые усмешки. В них не чувствовалось жалости к больному.
Парень встал, переступил с ноги на ногу, твердо упираясь ими в пол, и
заметил...
— Развезло
парня! —
заметил извозчик. — Эх ты, водка — водочка…
— Вот и пришли! — беспокойно оглядываясь, сказала мать. У шалаша из жердей и ветвей, за столом из трех нестроганых досок, положенных на козлы, врытые в землю, сидели, обедая — Рыбин, весь черный, в расстегнутой на груди рубахе, Ефим и еще двое молодых
парней. Рыбин первый
заметил их и, приложив ладонь к глазам, молча ждал.
«Старается, чтобы поняли его!» — думала она. Но это ее не утешало, и она видела, что гость-рабочий тоже ежится, точно связан изнутри и не может говорить так легко и свободно, как он говорит с нею, простой женщиной. Однажды, когда Николай вышел, она
заметила какому-то
парню...
— Ты, старец любезный, и живой-то не доедешь, послал бы
парня, —
заметил купец.
— Эге, робя! никак шутки шутят! — громко
заметил один молодой
парень. — Небось, в царских хрестьян стрелять не
посмеют!
Крепкий, белый
парень, кудрявый, с ястребиным носом и серыми, умными глазами на круглом лице, Фома был не похож на мужика, — если бы его хорошо одеть, он сошел бы за купеческого сына из хорошей семьи. Это был человек сумрачный, говорил мало, деловито. Грамотный, он вел счета подрядчика, составлял
сметы, умел заставить товарищей работать успешно, но сам работал неохотно.
«Смотрите, барин, не затопите нас», —
заметил один из гребцов, молодой курносый
парень в александрийской рубахе.
Колокольчик звякнул над наружной дверью. Молодой крестьянский
парень в меховой шапке и красном жилете вошел с улицы в кондитерскую. С самого утра ни один покупатель не заглядывал в нее… «Вот так-то мы торгуем!» —
заметила со вздохом во время завтрака фрау Леноре Санину. Она продолжала дремать; Джемма боялась принять руку от подушки и шепнула Санину: «Ступайте поторгуйте вы за меня!» Санин тотчас же на цыпочках вышел в кондитерскую.
Парню требовалось четверть фунта мятных лепешек.
Ласкай меня,
Целуй меня, пригоженький! Пусть видят,
Что я твоя подружка. Горько, больно
Одной бродить! Глядят как на чужую
И девушки и
парни. Вот пошла бы
На царские столы смотреть, а с кем?
Подружки все с дружками, косо смотрят,
Сторонятся; отстань,
мол, не мешай!
С старушками пойти и с стариками —
Насмешками да бранью докорят.
Одной идти, так страшно. Будь дружком,
Пригоженький.
Но все-таки их
заметили. Молодой
парень первой шеренги, улыбаясь беззубым губастым ртом, гремит наручниками, тыча в бок скованного с ним соседа, тоже, как и он, с обритой наполовину головой...
Наша студфракция
наметила Яснопольского; он тоже ученый с именем, хотя и не с таким, конечно, как Краснояров, но главное — общественник, член горсовета, свой
парень.
Ещё издали
заметив нарядно одетого
парня, сапожник складывал руки на груди и начинал пронзительно свистеть, якобы отдыхая и любуясь синими далями, а когда Матвей равнялся с ним, он испуганно вскакивал на ноги, низко кланялся и нарочито тонким голосом говорил...
Всех знает Савоська, всякого оценил и со всяким у него свое обхождение: кривого
парня, рыжего мужика и кое-кого из крестьян он приветливым словом
заметит, чахоточного мастерового с дьяконом не пошлет в воду, в случае ежели барка омелеет, и так далее.
— Ничем не оградите. Уж позвольте вам
заметить, что тогда вы сгоряча такую сделку предложили супругу-то… Он
парень не глуп, сейчас же смекнул, что ему это на руку… Ступай на все четыре стороны, вот тебе, батюшка, пенсиону тридцать тысяч, долги твои все покроем, а если тебе заблагорассудится, голубчик, еще навыпускать документиков — мы с полным удовольствием…
— Нет, не вздор! — догматически
замечает Куликов, до сих пор величаво молчавший. Это
парень с весом, лет под пятьдесят, чрезвычайно благообразного лица и с какой-то презрительно-величавой манерой. Он сознает это и этим гордится. Он отчасти цыган, ветеринар, добывает по городу деньги за лечение лошадей, а у нас в остроге торгует вином. Малый он умный и много видывал. Слова роняет, как будто рублем дарит.
— Как же! Об тебе тут и речь, —
замечает развязный
парень из писарей. — А ты, Квасов, скажу я тебе, большой дурак. Неужели ж ты думаешь, что такого генерала майор задарит и что такой генерал будет нарочно из Петербурга ехать, чтоб майора ревизовать? Глуп же ты,
парень, вот что скажу.
— Вот то-то! — поучительно сказал Фома, довольный тем, что
парень уступил ему, и не
замечая косых, насмешливых взглядов. — А кто понимает… тот чувствует, что нужно — вечную работу делать!
— Смиренный
парень, что говорить… Надо вам за него Бога
молить, Пелагея Миневна. Этаких-то кротких да послушных по нынешним временам надо с огнем поискать!..